«Если социализм — это "правильно", то почему в условиях экзистенциальной угрозы люди эвакуируют семью, а не партийный актив?»

«Пока мы не перекодировали — в прямом смысле — лимбическую систему, любые лозунги остаются шумом. ДНК не читает манифесты. Она считывает уровень кортизола и глюкозы в крови».

«Социализм как экстренный протокол — работает. Война, голод, пандемия, климатический коллапс — тут коллективное выживание даёт эволюционное преимущество. Но как только угроза уходит, включается базовая программа: "я, моя самка, мои детёныши, моя территория". Это не зло. Это 200 тысяч лет отбора».

«Ну хорошо. Если социализм такой естественный — почему его не пускают на самотек? Вот как ребёнка: родился, от сиськи оторвался — и нафиг, пендаль под зад, иди на улицу. Пусть естественно формируется. Зачем его воспитывать?»

«Отличный пример. Именно. Ты только что описал почему социализм НЕ естественный.

Ребёнка не пускают на самотек, потому что без внешнего контура он сдохнет. Его нужно кормить, одевать, защищать, учить. Весь этот процесс — сплошная репрессия: нельзя есть землю, нельзя бить других детей, нельзя брать чужое. Это насилие над его "естественной" природой.

То же самое с социализмом. Его нельзя пустить на самотек, потому что он не работает без постоянного внешнего насилия. Налоги, полиция, планы, запреты — это искусственный каркас, который держит конструкцию. Как только каркас убираешь — всё разваливается и возвращается к базальной иерархии: сильный жрёт, слабый дохнет.

Капитализм — другое дело. Он тоже репрессивен (законы, тюрьмы, контракты), но его репрессии совпадают с биологическими векторами: больше ресурсов = выше статус = больше доступа к самкам. Капитализм не переделывает природу — он её оформляет. Социализм пытается природу отменить. А природу нельзя отменить — можно только подавить, и за это приходится платить постоянным насилием.

Так что да: любой процесс обучения — это боль и репрессии. Но есть репрессии, которые работают вдоль ДНК (капитализм), и есть репрессии, которые работают против ДНК (социализм). Вторые требуют бесконечно больше усилий и всегда проигрывают в долгой перспективе».

«Каждая обезьяна хочет яхту. Но вопрос не в желании, а в физике: сколько килограммов углерода, фосфора и пресной воды нужно, чтобы поднять 9 миллиардов до уровня "среднего класса" США?»

«Капитализм просто легализовал биологическую иерархию. Он не придумал конкуренцию — он её оформил в виде денег. Социализм пытается отменить статусный голод. Но статусный голод — это не социальная конструкция, это нейрохимия. Дофамин за статус — такая же базовая награда, как еда или секс. Отменить её можно только транскраниальной стимуляцией или генной терапией. Лозунгами — нет».

«Сознание не управляет телом. Оно интерпретирует его сигналы. Вся политика — это надстройка над корой надпочечников. Любая система, игнорирующая тестостерон, окситоцин и серотонин, обречена на постоянное насилие сверху».

«В природе нет ни одной стаи приматов, которая проголосовала бы за равное распределение бананов. Вожак получает больше, потому что он или сильнее, или умнее, или хитрее. Социализм возможен только как внешний контур — правила, налоги, полиция. Как только контур ослабевает — возвращается базовая иерархия. Мы это видели в 90-е. Мы это видим сейчас в любой нестабильной зоне».

«Утописты оперируют бесконечной пластичностью мозга, но забывают, что мозг — это расходный материал. Он потребляет 20% всей энергии тела. Когда энергия заканчивается — все "высшие смыслы" схлопываются в одну мысль: "где еда и вода?". Без ресурсного плана любое "светлое будущее" рассыпается на второй день голодовки».

«Сколько людей может жить на планете с доступом к уровню жизни Южной Кореи или Германии? По расчётам глобальной продовольственной программы — около 2,5–3 млрд при текущих технологиях. Остальные 6 млрд — это либо бедность, либо полный рециклинг, либо коллапс. Социалисты обещают всем "хорошо", но не говорят, кому именно и за счёт чего. Это не план. Это обещание на салфетке».